Притча немая молитва

Дорогие посетители православного островка «Семья и Вера»! Перед Вами православная видеотека, содержащая в себе интересное познавательное видео, художественные православные фильмы, мультфильмы, документалистику и многое-многое другое. Просите и будет вам  — фильм по рассказам Н. Куликовская битва» — мультфильм с великим вечным смыслом! О самаряныне, о блудном сыне и др.

Подробней в видео:

Великомученике Димитрий Солунский — фильм о жизни и чудесах св. Восьмой столп России — удивительная жизнь Великой Старицы! Православный фильм о Свирском монастыре — место подвигов прп. Что делать, если нет возможности часто посещать храм? В понедельник и четверг мы отправляем интересную страничку с забавными фактами, мудрыми советами, добрым юмором и кратким поучением. Совместные молитвы по соглашению — давайте молиться вместе!

Казалось бы, все так просто, всё знакомо: небо, река, солнце, лес, тропинка — и так все мудро «Пока можно ещё дышать после дождя под яблоней — можно ещё и пожить! Ночью был дождик, и сейчас переходят по небу тучи, изредка брызнет слегка. Я стою под яблоней отцветающей — и дышу. Не одна яблоня, но и травы вокруг сочают после дождя — и нет названия тому сладкому духу, который напаивает воздух. Я его втягиваю всеми лёгкими, ощущаю аромат всею грудью, дышу, дышу, то с открытыми глазами, то с закрытыми — не знаю, как лучше. Вот, пожалуй, та воля — та единственная, но самая дорогая воля, которой лишает нас тюрьма: дышать так, дышать здесь. Никакая еда на земле, никакое вино, ни даже поцелуй женщины не слаще мне этого воздуха, этого воздуха, напоённого цветением, сыростью, свежестью. Пусть это — только крохотный садик, сжатый звериными клетками пятиэтажных домов. Я перестаю слышать стрельбу мотоциклов, завывание радиол, бубны громкоговорителей.

Пока можно ещё дышать после дождя под яблоней — можно ещё и пожить! Об озере этом не пишут и громко не говорят. Человек или дикий зверь, кто увидит эту чёрточку над своим путём — поворачивай! Эта чёрточка значит: ехать нельзя и лететь нельзя, идти нельзя и ползти нельзя. А близ дорог в сосновой чаще сидят в засаде постовые с турчками и пистолетами. Кружишь по лесу молчаливому, кружишь, ищешь, как просочиться к озеру, — не найдёшь, и спросить не у кого: напугали народ, никто в том лесу не бывает. И только вслед глуховатому коровьему колокольчику проберёшься скотьей тропой в час полуденный, в день дождливый. И едва проблеснёт тебе оно, громадное, меж стволов, ещё ты не добежал до него, а уж знаешь: это местечко на земле излюбишь ты на весь свой век. Сегденское озеро — круглое, как циркулем вырезанное.

Лес ровен, дерево в дерево, не уступит ни ствола. Вышедшему к воде, видна тебе вся окружность замкнутого берега: где жёлтая полоска песка, где серый камышок ощетинился, где зелёная мурава легла. Озеро в небо смотрит, небо — в озеро. И есть ли ещё что на земле — неведомо, поверх леса — не видно. А если что и есть — оно сюда не нужно, лишнее. Вот тут бы и поселиться навсегда Тут душа, как воздух дрожащий. Между водой и небом струилась бы, и текли бы чистые глубокие мысли. Лютый князь, злодей косоглазый, захватил озеро: вон дача его, купальни его. Злоденята ловят рыбу, бьют уток с лодки.

Сперва синий дымок над озером, а погодя — выстрел. Там, за лесами, горбит и тянет вся окружная область. А сюда, чтоб никто не мешал им, — закрыты дороги, здесь рыбу и дичь разводят особо для них. Вот следы: кто-то костёр раскладывал, притушили в начале и выгнали. Маленький жёлтый утёнок, смешно припадая к мокрой траве беловатым брюшком и чуть не падая с тонких своих ножек, бегает передо мной и пищит: «Где моя мама? А у него не мама вовсе, а курица: ей подложили утиных яиц, она их высидела между своими, грела равно всех. Сейчас перед непогодой их домик — перевёрнутую корзину без дна — отнесли под навес, накрыли мешковиной.

А ну-ка, маленький, иди ко мне в ладони. И в чём тут держится душа? Не весит нисколько, глазки чёрные — как бусинки, ножки — воробьиные, чуть-чуть его сжать — и нет. И клювик его бледно-розовый, как наманикюренный, уже разлапист. И лапки уже перепончатые, и жёлт в свою масть, и крыльца пушистые уже выпирают. И вот даже от братьев отличился характером.

А мы — мы на Венеру скоро полетим. Мы теперь, если все дружно возьмёмся — за двадцать минут целый мир перепашем. Теперь деревня Льгово, а прежде древний город Ольгов стал на высоком обрыве над Окою: русские люди в те века после воды, питьевой и бегучей, второй облюбовывали — красоту. Ингварь Игоревич, чудом спасшийся от братних ножей, во спасенье своё поставил здесь монастырь Успенский. Через пойму и пойму в ясный день далеко отсюда видно, и за тридцать пять верст на такой же крути — колокольня высокая монастыря Иоанна Богослова. Это место, как своё единственное, приглядел Яков Петрович Полонский и велел похоронить себя здесь. Всё нам кажется, что дух наш будет летать над могилой и озираться на тихие просторы. Но — нет куполов, и церквей нет, от каменной стены половина осталась и достроена дощаным забором с колючей проволокой, а над всей древностью — вышки, пугала гадкие, до того знакомые, до того знакомые В воротах монастырских — вахта. Мы — будто ничего не понимаем.

Монастырь тут был, в мире второй. А в Москве — уже третий. Когда детская колония здесь была, так мальчишки, они ж не разбираются, все стены изгадили, иконы побили. А потом колхоз купил обе церкви за сорок тысяч рублей — на кирпичи, хотел шестирядный коровник строить. Я тоже нанимался: пятьдесят копеек платили за целый кирпич, двадцать за половинку. Только плохо кирпичи разнимались, всё комками с цементом.